Я пожал плечами:

– Значит, ничего не поделаешь. Поэтому будем стараться, чтобы нас не поймали.

Она помолчала, не отводя от меня глаз. Под ее тонким платьем, ниже выреза, угадывались груди, колыхавшиеся мягко, если она шевелилась. «Молния» снова вцепилась в меня своими зубьями.

– Я кое-что придумала, – сказала она.

Клянусь вам: я угадал это прежде, чем она сказала, потому что волосы у меня на затылке встали дыбом.

Она положила руку на мою голую грудь, и я не смел шелохнуться.

– Даже не вздумай, – пробормотал я.

– Если я больше не буду девушкой, португальцу Алмейде придется отказаться от своего договора.

– Уж не хочешь ли ты сказать, – перебил я ее, а у самого во рту пересохло, – что мы должны заняться этим делом вместе? Я имею в виду – мы с тобой. Ну, в общем…

Она провела ладошкой по моей груди вниз и, задержав ее возле самого пупка, сунула в него пальчик.

– Я еще никогда ни с кем не была.

– Черт побери, – сказал я.

И вскочил с кровати.

Она тоже приподнялась – медленно. Вот что значит женщина: в этот момент казалось, что ей не шестнадцать лет, а все тридцать. Даже голос у нее вроде стал другой.

Я прижался спиной к стене.

– Я никогда ни с кем не была, – повторила она.

– Я рад за тебя, – смущенно выговорил я.

– Ты правда рад?

– Ну, я хочу сказать… гм… тем лучше для тебя.

И тогда она скрестила руки и сняла платье через голову – вот так, сама. На ней остались только белые хлопковые трусики, и она была такая красивая – само совершенство, кусочек чудесной горячей плоти.

А я – что тут говорить? «Молния» просто шкуру с меня заживо спускала.

5

Злодеи тут как тут

Ночь стояла тихая – из тех, когда ни один листик на ветке не шелохнется, и слабый свет из окна силуэтами очерчивал наши тени на простынях, на которые я не осмеливался лечь. Вы, наверное, думаете: с чего это я так стушевался – я, водила-дальнобойщик, в мои-то годы, да еще после полутора лет за решеткой и военной службы в Сеуте. Но вот так вот обстояло дело.